Все же я придержал язык за зубами. Возможно, потому что Филдинг не сводил с нас глаз, хотя и не говорил ни слова. К тому же есть женщины, не восприимчивые к моему остроумию.

– Что ж, я ухожу спать, отец, – промолвила Кэйт. – Не мучай нашего гостя расспросами всю ночь напролет.

Это замечание, по сути довольно дерзкое, даже при обращении к родителю ребенка уже выросшего, было произнесено ласково и воспринято со снисходительной улыбкой.

Когда Кэйт ушла, Филдинг спросил:

– Так на чем мы остановились? Ах да. Я рассказывал вам о вас же. Такие уж у старика причуды, не обессудьте. Есть еще кое-что.

– Еще, сэр?

– Да, мастер Ревилл. Вы родом не из Лондона, но живете там год или около того. Пожалуй, вы откуда-то из западных провинций, более западных, чем Солсбери…

– Из деревни под Бристолем. Живу в Лондоне два года, – заявил я, слегка раздраженный тем, что мой выговор все еще выдает мое происхождение. У Филдинга, безусловно, отменный слух. И проницательный взгляд, и хваткий ум.

– Сегодня вы шли впереди вашей компании, – продолжал он, – рядом с повозкой, груженной реквизитом и костюмами, в которой, возможно, сидели более маститые актеры. Вероятно, вы еще недостаточно опытны или слишком молоды для таких удобств.

– Продолжайте, – усмехнулся я, потягивая сидр.

– Порой вы с трепетом, хотя от тоски и не умираете, вспоминаете ту, что осталась в Лондоне.

Я заерзал в кресле.

– Вас частенько посещают мысли о родителях…

Черт возьми, как он узнал?!

– В частности, о вашем отце, приходском священнике.

Я совершенно растерялся, оказавшись не в состоянии задать вопрос, который и без того был написан у меня на физиономии.

Адам Филдинг, мировой судья, был, несомненно, крайне доволен произведенным им эффектом.

– У вас есть осведомитель? – предположил я с жалкой надеждой в голосе.

Филдинг покачал головой.

– Тогда как? Откуда?!

– Да, мастер Ревилл, удивительная вещь: сколько информации мы выдаем о себе буквально задаром!