– Все люди отвернутся от меня, – простонал растянувшийся на земле человек. – Все проклянут меня, и один убьет меня.

Он поднял голову, с мольбой глядя на Бога. Казалось, его борода, ярко-рыжая, отметина Каина и Иуды Искариота, вобрала в себя последние блики исчезающего света.

– Нет, – сказал Господь. – Ты обречен скитаться до конца дней твоих, и ни один человек не сможет окончить их, прежде чем я решу. Убившему Каина отмстится семикратно.

И в сгущающейся темноте Господь шагнул вперед, чтобы отметить Каина печатью греха, дабы все люди знали, что он есть первоубийца и что наказание его – лишь Бога право и ни одного человека.

Господь протянул свой большой палец, желая заклеймить лоб Каина.

И тут раздался чей-то грубый, издевательский гогот.

Он донесся до меня откуда-то слева. Прервавший свое действие Бог заметно смутился. Темнота быстро сгущалась, и толпа казалась сплошной массой форм и теней. Авансцена осталась без освещения. Было ясно, что «Братья Пэрэдайз» намеревались добраться до конца своего «Каина и Авеля», прежде чем ночь опустит свой занавес. И я сильно сомневался, что у них при себе имеется лампа или факел. Они были обычными, простыми ребятами, эти три актера, но тем не менее в своем ремесле разбирались неплохо. Пэрэдайз, игравший Каина, к примеру, прекрасно изобразил смесь яростного гнева и нечистой совести. Господь Бог удался не хуже, хотя тут помогла внешность актера: у него были длинная белая борода и угрюмые брови. И пока он вглядывался во мрак, заполнявший рыночную площадь, гогот раздался снова, хриплый и совершенно неуместный.

Вначале я подумал, что кому-то просто до смерти надоела пьеса. Скажем, одному из зрителей опостылел заезженный библейский сюжет о братоубийстве, и он с удовольствием бы станцевал сейчас жигу или отмочил какую-нибудь непристойность. За лондонской публикой подобное, конечно, водилось, но на то он и Лондон, а мы находились в провинции.

Тем временем толпа зашевелилась: кто-то протиснулся прямо к временно возведенным подмосткам, залез на сцену и повернулся лицом к публике. Господь Бог и Каин в каких позах были, в таких и остались: один протягивал большой палец ко лбу другого, чтобы отметить его печатью проклятия.